НАМ ПИШУТ

Дорогая редакция!

Я и моя семья с большим интересом читаем газету, особенно на исторические темы, воспоминания простых людей о своих родных и близких, о прошлой жизни еврейских семей, когда говорили на идиш. Но это время ушло. Очень расстраиваюсь, когда читаю о вандализме в отношении еврейских памятников. Неужели мало натерпелись евреи за все время своего существова- ния и особенно в годы Второй мировой войны?Мои дедушка и бабушка похоронены на еврейском  кладбище в Гродно. Там есть сторож, оно огорожено и ворота всегда на замке. Почти никогда по телевизору не звучат еврейские песни, хотя на эстраде, я думаю, работает много евреев. Раньше запрещали, а теперь, видимо, никто не знает своей культуры и не хочет знать: молодым это не надо, а пожилых людей осталось очень мало. Тех, кто пережили войну, – горсточка. К этой горсточке я и принадлежу. До войны мы – я, отец мама и сестра– жили в Минске. Родители моей мамы, Рахили Григорьевны Гакамской, жили в Климовичах, Могилевской области. Летом 1941 года мы приехали туда в гости, там и застала нас война. С последним поездом Гакамские решили эвакуироваться. Спасибо бывшему начальнику станции Климовичи, который подсказал моему отцу об отправке последнего поезда. Об этом я пишу потому, что когда после войны мы вернулись в Климовичи, то уже не было ни родных, ни знакомых – все были уничтожены. В газеты молчали. Это сейчас мы узнали о секретном пакте Молотова-Риббент- ропа, о поздравительной телеграмме Молотова Гитлеру в связи с взятием Варшавы, и много, много другого. А тог- да ничего этого не было известно.…Ну вот, мы все в пути, едем, куда везут. Направление – на восток. Больше стоим, чем едем, то есть пропускают в первую очередь военные вагоны. Никто не объявляет и не знает, сколько будем стоять, но как-то передвигаемся. Мы – это бабушка, дедушка, мама 26 лет и сестра мамы, ей 21 год. Мне – 4 года, моей сестре – 2. У нас есть какие-то родственники в Куйбышеве, туда мы и стре- мимся. Родные в Куйбышеве предложи- ли оставить у них мою сестренку, так как очень тяжело ехать с двумя маленькими детьми, но мама не согласилась. И зря. В пути мы обе заболели, и сестру Галочку пришлось оставить в какой-то больнице, где она и умерла. Наступили холода, мы все раздетые, хотим ехать туда, где тепло. Из того вре- мени в памяти у меня остался эпизод посадки на пароход на Волге. Он был переполнен, и желающих сесть просто бросали в воду. Помню, мою маму не хотели брать на борт, а мы уже были там. Ее толкнули в воду, и я закричала, сколь- ко было сил. Как-то она взошла на палубу. И вот все притихли, поехали. Я была очень вертлявая, тут же начала рассказывать стихи, танцевать, всем стало чуть-чуть веселей. Вышел матрос и подает мне ломоть белого хлеба со сливочным маслом. Я давно не видела такой вкуснятины и боюсь взять. Мама говорит: "Бери, ты заслужила". Г-споди, этот вкус до сих пор стоит во рту. Спасибо тому матросику. Добрались до города Бухара, Узбекской ССР. Дедушка нашел бухарских евреев, они помогли ему устроиться на работу. Он был жестянщиком. Как сказали бы теперь, высшей квалификации: из железа умел делать все домашние предметы, крыть крыши и многие другие работы. У меня до сих пор есть кастюля, тазик и совок, сделанные его руками. Для меня это – реликвия. Мама и тетя устроились на военный завод, там работали почти все эвакуированные. Я пошла в детский садик, научилась очень хорошо говорить по-узбекски и меня принимали за узбечку.Сейчас я подошла к эпизоду, из-за которого решила написать в газету. В 1940 году в СССР был принят закон об опозданиях на работу: 15 минут задержки карались шестью месяцами тюрьмы. Хочу написать об этом, потому что молодое поколение ничего о том времени не знает. Завод начинал работу в 6 часов утра. Чтобы знать время, мы купили на базаре ходики, которые заводились висячей гирей. Циферблат был выпуклый, и на ощупь, в темноте, так как не было света, определяли время. Моя тетя Раиса Григорьевна, ощупывая цифры, ошиблась ровно на час. Она этого не знала, но когда пришла на работу, увидела, что все уже на своих местах. Она все поняла и в душе все похолодело. Это ведь военное время, на военном заводе… Но ни мастер, ни одна из работниц не подали даже вида, не сказали ни слова. Тетя Рая стала на свое место. Мастер должен был написать докладную по это- му поводу, но сделал вид, что ничего не видит. Может, этот мастер еще жив, может, об этом знают его родные, может, кто-либо жив из работниц. Большое им спасибо. В то время это был героичес- кий поступок, не зря говорят, что всегда есть место подвигу. После войны судьба забросила нас в Гродно. Моя тетя Рая всю жизнь рабо- тала учителем математики в школе № 9. Она всегда жила с нами. Мама была зоотехником в зоопарке. Их уже нет, но я навсегда сохраню память о них, как о добрых и умных людях. Рассказываю об этом своим взрослым дочерям, чтобы они знали свои корни, знали, что такое война и дорожили миром. Мой отец Александр Михайлович Мелешкевич воевал на Керченском направ- лении, попал в плен, освободился в конце войны, но семья не воссоединилась. Муж мой Иван Станиславович Роткевич, вместе со мной ходит на праздники в си- нагогу, с интересом читает "Берега". Он говорит, что наполовину еврей – по жене. Значит, дело не в национальности, а в воспитании. Когда-то было время, что об интеллигентности судили по тому, как человек относился к евреям – если антисемит, умные люди руки не подавали. Вернуть бы это время!

Елена Александровна Роткевич,

Гродно