Бобруйский идиш - не эталон

В послевоенные годы в Бобруйске, Минске, в домах и дворах, на улицах часто звучал разговор на идЕш.

Сейчас я знаю, что следует писать идИш, но испытываю потребность вспомнить слова такими, как мне и людям моего поколения довелось их слышать в детстве.

Очень скоро говорить на своем языке стали и стесняться, и опасаться. А я, вполне свободно понимая домашний еврейский язык, удивлялся, когда приходилось слышать евреев из иной, даже не очень далекой местности. Я был в недоумении, когда ходил на еврейские спектакли в Бобруйском театре, а затем в Минском клубе Дзержинского, так как услышал много непонятных слов и незнакомых интонаций. Прошло немало лет, пока я понял, что "бобруйский еврейский" – не эталон. Но и сейчас мне трудно смириться, когда слышу "мишпохА" вместо при вычного "мишпОха", которое произносили с обязательным артиклем А. "А мишпохе" означало "семейная династия".

Трудно привыкнуть к слову Шаббат вместо Шабес, в слове "Песах" отчётливо звучало "й" – пейсах. Йом кипур называли "ин кипер".

В разговорной речи было много образного, жаргонного. Попытаюсь назвать некоторые, часто встречавшиеся "изречения" и их толкования, которые, наверное, небесспорны.

В нынешнее время у тех, кто слышит "А гиц ин паровоз!", возникает вопрос: ну и что, если в паровозе жарко? Смысл этого выражения – в его ироничности. Такой была реакция, ответ, если кто-то рассказывал как новость, какое то известное или вполне предсказуемое событие.

Не забывается, как при встрече обычно озабоченных людей звучало: "Вос герцах?" – "Что слышно?" И следовал вопросительный ответ: "Их вейс?" ("Я знаю?" ).

"Ды гейзун трогт зы" дословно переводится как "штаны носит она". Так говорили о жене, которая явно главенствует в семье.

"Дэр рэбе от гигот а смейхл" – "учитель улыбнулся". Здесь "учитель" – метафора. Это определение касалосьимеющего власть угрюмого, всем недовольного человека, который с трудом выдавил из себя улыбку.

О пьянице говорили "Ба эм клынгт дыгалдз" – у него звенит горло.

С гордостью звучало "Ви их бин а ид!" Как я еврей! В самые чёрные времена так старался подтвердить правду сказанного один наш родственник, и не только он. В подобных случаях на идиш или по-русски часто говорили "что б я так жил".

"А дрейкоп" – дословно "крутиголова". Это о деловом, башковитом, иногда авантюрном человеке.

"А мазл ин коп" – буквально "счастье в голову". Пожелание, понятное без пояснений, звучало довольно часто.

"А гелд а ят" – герой парень! В целом, положительная характеристика молодого человека, но иногда она звучала иронично.

"А швицер" – потельщик. Пустой, азартный говорун.

"А мамзер" – незаконнорождённый. Чаще всего говорилось о любом младенце, в котором видели и хотели видеть ум и хитрость.

"А шлимазл" – неудачник, несчастный; противоположно слову "мазл" – счастье.

"Фрест аз дер ноз бейгцах" – грубое выражение, но образное. Жрёт, аж нос гнётся.

"А печемене" – безликая, пустоватая, болтливая женщина.

"Гихапт а дремл" – вздремнул (а). Дословно тоже образно – "поймал дремок".

"Гихапт а глык" – "поймал(а) счастье", так говорилось в прямом смысле или с иронией.

"А мицве" – удача. О неудачной женитьбе или покупке с иронией говорили: "Гихапт а мицве".

"Дер вонц" – усатый, дословно "ус". Оглядываясь, шёпотом, пренебрежительно называли главного палача страны.

"А милухе …" – с укором, о государстве.

"А шварцер" – "чёрный" в значении "антисемит".

"А калхер" "маляр". Так могли назвать ярого пропагандиста советизма.

Яркое выражение "А милэр ун а мелэр, а маке аф ун тэлэр" переводится как "мельник да мельник, а на тарелке – болячка". Что оно значит? Это о человеке, который лишь на словах был мастером на все руки.

"Зэй писун ин эйн грибл" – "они писают в одну ямку". Так шутили о подружках не разлей вода, сплетницах.

"Дэр гелэр" – "рыжий". Так называли медный самовар. В бараке, в большой семье наших соседей, на общей кухне, ежедневно, утром и вечером углями из печи разжигали самовар и называли его именно так.

"Бульбе мит пелцелах" – картошка в "шубке".

"А ёлд" – неумный, наивный. С горечью говорили "Эйнэ ви а стэйн" – "одна, как камень".

Собачьей свадьбой "А гинтесэ хасэнэ" называли неблаговидное дело.

Колоритно звучали и русские словосочетания. С собеседником соглашались утвердительным возгласом: "Я думаю!" В анекдотах добродушно посмеивались над собой: "Где вы сохнете бельё?"

Как я уже говорил, мой бобруйский еврейский – не эталон, и, скорее всего, у каждого есть свои воспоминания о языке нашего детства. Моя родственница, которая живёт одна и много лет из-за травмы не может выходить из дома, очень переживает, что ей не с кем говорить по-еврейски. Да, это так, приходится лишь сожалеть, что идиш мы утратили.