Мы, дети, помогали родителям укрывать беженцев

Я, Буинский Михаил Юстинович, 1932 г.р., уроженец д. Слуховичи Новогрудского района, обращаюсь в Музей истории и культуры евреев Беларуси, чтобы вернуть из несправедливого забытья подвиг моих родителей и всей нашей семьи в годы Великой Отечественной войны.

Во время войны в Новогрудке было организованно гетто, в котором оказались многие наши знакомые, соседи, друзья.

Я хорошо помню, как мы с братом и матерью приподнимали колючую проволоку и приходили к ним, принося продукты. В двух склепах-землянках (одна у леса, вторая – в сторону Новогрудка), в гумнах, в доме прятались евреи, бежавшие из гетто. Наш хутор располагался в удобном месте: с трех сторон – лес, и только одна дорога вела из Новогрудка. Наверное, поэтому люди выбирали наш дом. А еще и потому, что знали, что эта семья не выдаст их немцам, поможет. Ночью отец переправлял их к партизанам, а иногда сами партизаны приходили к нам за продуктами и забирали людей с собой. Я помню, что в нашей округе действовал отряд Бельского.

Мы, все дети, помогали родителям укрывать беженцев из гетто, даже маленькая Нина носила еду в землянки. Иногда мама отправляла нас, детей, поиграть на горке (местность под Новогрудком холмистая), чтобы мы следили за дорогой к нашему хутору, когда на нем прятались люди. Мама наказывала, чтобы, как только увидим немцев, сразу же бежали домой и предупреждали об опасности. Еще я помню ржавые ружья, которые партизаны привозили на наш хутор и мы их чистили. Недалеко от хутора, в поле при дороге на Вселюб, между деревнями Братянка и Бальчицы, находилось место, где расстреливали людей, в основном, из гетто. Привозили их туда на грузовиках. Клали на яму доски, загоняли на них людей и расстреливали. Я это сам видел, когда нас туда привезли сразу после ареста. Мы стояли, ожидая своей участи, а на наших глазах людей раздевали до нижнего белья и расстреливали из автоматов.

Арестовали нас в первых числах января 1943 года, это было в воскресенье утром. Еще было темно, нас разбудил сильный лай собак. Мама увидела в окно, что со стороны Новогрудка бегут какие-то люди, но кто – сразу не поняла. А когда поняла, крикнула "немцы!", но было уже поздно. Отец в эту ночь как раз отвез людей из гетто к партизанам, успел распрячь лошадей и войти в дом. Услышав стук в дверь, он открыл её, и фашисты ворвались к нам. Переводчик скомандовал всем выйти во двор. Нам даже не дали одеть верхнюю одежду, уложили вниз лицом на снег всех (восемь человек), пока из дома выносили более менее-ценные вещи. Мы начали замерзать, отец решил подняться, но, получив удар автоматом по голове, упал, а по лицу потекла кровь. Затем ему приказали запрячь лошадей, и повезли к той самой яме, о которой я писал выше. Когда наша очередь подошла становиться на те доски, немцы посовещались, потом вернули нас опять на подводу, и повезли в тюрьму Новогрудка.

Отца, после того, как его забрали на первый допрос, мы больше не видели. На третьи сутки нашего заключения человек, раздававший через окошко еду заключенным, сообщил, что отца нашего больше нет: когда его допрашивали, он ударил немца и был застрелен. После войны бывший полицай подтвердил, что отец погиб на третий день допросов и зарыт во дворе тюрьмы еще с двумя мужчинами, одного из которых, со слов этого свидетеля расстреляли за то, что он у себя дома прятал еврейского ребенка.

Мама на допросах часто теряла сознание, её бросали в подвал, и как только она приходила в себя, снова волокли на допрос. Был какой-то период, когда мы сидели с братом со взрослыми мужчинами, а в какой-то момент оказались в одной камере с мамой.

Меня с братом водили на допросы по очереди. Через переводчика спрашивали, кто к нам приходил, фамилии людей, ушедших в партизаны, куда от нас уходили евреи, где находятся партизаны и т.д. Мы молчали. Мама успела предупредить, чтобы мы не то, что говорить, но и думать не смели об этом, говоря, что у немцев есть аппарат, который мысли читает, а иначе – расстреляют всех уже точно.

Били плётками, били сапогами, били куда попало. После допросов всё тело было чёрным. В камере находилось человек до двадцати, табуретка одна, нары низкие, дощатые, в три этажа люди на них лежали на голых досках, вверху узкое окошко, забитое жестью. Камеры не отапливались, стояли по очереди, т.к. всем места постоять не хватало. В углу стоял бидон, куда справляли нужду. Взрослые выносили его один раз в день, а мы им завидовали, потому что они могли в это время подышать свежим воздухом. Ели баланду из нечищеной картошки, одна вода, песок скрипел на зубах, хлеб с опилками 100-150 гр, не более. Мы с братом крошили его в карманах, а потом по крошке сосали, чтобы приглушить чувство голода. За всё время заключения ни разу не умывались.

Если у заключённых в камере обнаруживалась инфекция, всех уничтожали. Так пробыли мы там около 4-6 месяцев, точно сказать не могу, да и никто не сможет – мы дни не считали, а немцы архивных документов не оставляли. Помню только, что когда нас отправляли в детдом Новогрудский, было тепло и снега не было. Ходить, стоять мы от слабости не могли, в детдом по везли нас на подводе.

Двух старших сестёр Марию и Евгению отправили на работы в Германию, а мать – обратно в тюрьму. Больше мы её тоже никогда не видели. Говорили, что её во время одной из "чисток" тюрьмы то ли сожгли в сарае за Новогрудком в сторону Баранович, то ли расстреляли в братской могиле под Новоельней. Тогда всех заключённых поделили на две части. Где погибла наша мама, мы так и не узнали. После ухода немцев наша старшая сестра Шура, которая не была арестована, т.к. она была замужем и жила в Новогрудке, вместе с другими людьми ходила раскапывать братскую могилу под Новоельней, чтобы найти маму. Обстановка там была ужасная, люди падали в обморок. Кто был в своей одежде, того можно было опознать, а без одежды так и остались неопознанными. Нашей маме было около 43 лет, когда она погибла.

После войны, в 1965 1966 годы, я разыскал бывшего полицая, который работал в этой тюрьме и он показал место захоронения отца. На территории бывшей тюрьмы в то время располагалась милиция, а на месте могилы – дровяной сарай. Начальник милиции сказал, что вопрос о раскопках надо согласовать с областью. Из Гродно пришёл ответ, что по истечению срока давности раскопки запрещены.

Несколько лет назад я пытался напечатать свои воспоминания в местной газете, но главного редактора они не заинтересовали.

Я связался с семьёй Гиненских, нашими соседями по хутору, которых мы скрывали у нас после побега из гетто. Живя в Америке, они прислали нотариально заверенные показания о том, что наша семья спасла их семью в годы войны, и не только их.

В настоящее время из всей нашей семьи остались только я и сестра Нина, которая носит фамилию Щербук и живёт в поселке Светлый Барановичского района. Я живу в городе Барановичи.

Всех, кто что-то знает, помнит о тех событиях, или возможно, прятался на нашем хуторе в годы войны, просим откликнуться через редакцию газеты "Берега".