Семья праведников

"Праведники народов мира" – неевреи, получившие это звание от израильского института "Яд Ва-шем" за спасение евреев во время Катастрофы, подвергавшие опасности при спасении свою собственную жизнь и жизнь близких. К сегодняшнему дню это звание в Беларуси получил 771 человек, а во всём мире – 24 356 человек.

Беларусь занимает 8 место в мире по числу праведников после Польши, Голландии, Франции и Украины, Бельгии, Литвы и Венгрии.

В ходе Холокоста в Белоруссии погибло более 800 тысяч евреев. Выжило около 30 тысяч, значительное число их – благодаря праведникам народов мира.

Многие из тех, кто помогали евреям, были убиты нацистами. Так, летом 1943 года во время операции "Герман" по блокаде партизан в Налибокской пуще, за укрывательство бежавших из минского гетто 30 евреев немцами была сожжена деревня Скирмонтово вместе с её жителями.

Первыми звание праведников в Беларуси получили 3 ноября 1965 года Андрей Николаев и его жена Наталья Станько за спасение семьи Казинец. В 1967 году, после присвоения звания, для получения награды посетила Израиль Антонина Габис, во время оккупации прятавшая у себя еврейку Этель Кравец.

После разрыва дипломатических отношений между СССР и Израилем в 1967 году присвоение званий праведников в Беларуси было приостановлено. Из опасений за собственную безопасность люди скрывали причастность к спасению евреев. Присвоение званий возобновилось в 1979 году и продолжается до сегодняшнего дня.

 

(с сокращениями)

Безветренный летний предвоенный день 1941 года. Впереди темнеет лесная даль, а над Горинью, сквозь чащу ивняка, пробивается тихий свет речной воды. Несмотря на обморочный зной, с раннего утра и до самых сумерек на лугах трудились косари.

Ночами над пригоринским Хоромском зажигались звезды и играли над соломенными крышами домов и сараев, днем его услаждал запах меда и аромат цветов с ближайших лугов.

На отшибе деревни расположился один из немногих хуторов. Здесь стоял добротный дом, сбитый из толстых бревен, почерневших от дождей и туманов. Напротив дома росла вековая ель, а рядом стояла совсем еще новая клеть и такой же добротный сарай с пристройками, где помещались разная хозяйственная утварь и живность.

Хутор жил своим укладом. С утра до ночи слышен был скрип дверей, топот детворы да чириканье воробьев. Летом из сада, что раскинулся за сараем, доносилось пение иволги. Зимой, в лютую вьюгу, по ночам доносился волчий вой, и под сильным ветром гудела ель.

Была на хуторе и банька с тусклыми окошечками, проникая в которые даже солнце теряло жаркое золото своих лучей.

***

Ранним утром, когда дети ещё нежились под домоткаными одеялами, хозяин хутора Степан Брегнич выгонял скотину из сарая в луга, окутанные туманной дымкой. Его жена Степанида уже стояла у печки. Дети, старший Глеб и младшая Маринка, вставали босые, цеплялись за подол матери.

Степан не попал в армию из-за болезни. Как раз в то время, когда сельчан забирали на фронт, он серьезно захворал. А сейчас только что оправился после тяжелой болезни.

"Степан и Степанида, словно брат и сестра", – говорили хоромчане. Оба трудолюбивые, добродушные, отзывчивые. Самозабвенно любили свой хутор, землю, жизнь. "Трудяги, каких поискать", – отзывались о них люди.

Отец и мать безумно любили детей, жили в мире и согласии. А в доме, да и во всей усадьбе, всегда царили порядок, уют и чистота.

***

Со стороны тракта послышался какой-то гул, через минуту-другую он стал отчетливым, тревожным. "Вроде бы машины идут", – подумал Степан. Звуки урчащих моторов были чужими, угрожающими. Рокот машин вплетался в стрекотанье мотоциклов…

"Неужели военная техника?" – мелькнуло в голове. "Но чья? Немцы?" – пронеслась догадка. "Нет! Не может быть!" – гнал Степан страшную мысль.

– Степа! Степа! Дети! – позвал он своих.

– Что случилось? – отозвалась жена, высунувшись из окна.

– Идите все сюда! – позвал Степан.

Жена и дети быстро выбежали во двор.

– Слушайте, мои хорошие. Это гудят автомашины на тракте. Немцы прут на Давид-Городок, – как можно спокойнее сказал Степан.

– Степанушка, а что с нами будет? – забеспокоилась Степанида.

– Не волнуйся. Веди детей в дом.

К обеду все жители Хоромска и отдаленных хуторов уже знали, что началась война и немцы уже заняли Давид-Городок. Деревня притихла. Казалось, птицы и те перестали петь свои песни.

А вечером за Горинью горел, не угасая, закат. Потом взошла луна и спряталась за облако.

В стороне от дороги у реки рдело угасающее пламя цыганского костра.

***

Отшумел сенокос. Как-то в один изавгустовских дней к обеду ветер усилился, солнце скрылось. Западный край неба наливался темной свинцовой синевой... Пошел сильный дождь.

– Льет как из ведра, – сказал жене Степан, глядя в окно.

– Убирать полеглицу будет трудно, хотя б не посбивало дождем, – отозвалась Степанида.

После грозы у обоих Брегничей было тяжело на душе. Давала о себе знать застарелая хворь Степана.

Во время уборки хлеба пришел приказ немецких властей: "Все убранное зерно свозить на специальный заготовительный пункт Давид-Городка". За невыполнение приказа оккупационные власти грозили расстрелом.

***

Наступила тревожная осень 1941 года. В ясные дни над садами Хоромска светился шатер осеннего неба, нежно синий, безоблачный.

Высоко летели серебряные нити паутин. В хоромских садах горьковато пахло мятой, календулой и полынью.

На юг потянулись косяки журавлей, диких уток и гусей. Брегничи с ребятишками провожали их печальным взглядом.

В конце октября подул сильный ветер, он качал почти голые деревья, гнал пыль и сухие опавшие листья.

Рано утром Степан вышел из избы, зашагал с ведрами к колодцу. Набрал воды и вернулся в дом. Там было тепло, уютно.

– Скоро зима, – ласково обратился он к жене.

– Как-то мы перезимуем? – вздохнув, спросила с нежностью Степанида.

– Перезимуем как-нибудь, не горюй. Пойду, нарублю дров.

– Сходи, а я затоплю печь. Скоро дети проснутся.

Зима не заставила себя долго ждать. В морозы и метели вечера на хуторе Брегничей казались особенно длинными. Вся семья собиралась у жарко натопленной печи.

***

Как то в конце зимы на хутор к Брегничам завитал двоюродный брат Степана Ефим, который жил в Давид-Городке. Ефим был намного старше, по годам он и не пошел на фронт. Они давно уже не виделись.

Прямо с порога Ефим, краснощекий и еще бодрый мужчина, сказал Брегничам:

– Простите, что давно наведывал вас.

– Рады, рады видеть тебя, брат, – сказал Степан. – Присаживайся. Что слышно у вас в Давид-Городке?

– Немцы лютуют. Партизан боятся.

– Партизаны зимой заявлялись и к нам в Хоромск. Правда, всего лишь за провиантом.

Братья немного помолчали. Детишки сидели на полатях возле печки. Степанида смирнехонько вязала, прислушиваясь к разговору мужчин.

– Плохая новость еще у меня.

– Какая?

– Немцы приказали сделать гетто для евреев.

– Как это?

– Это значит, что евреи должны жить все вместе и в одном назначенном месте.

– В городе?

– Да.

– А кто не захочет?

– Тех приказано расстреливать. Уже выделили в городе квартал для гетто, куда начали сгонять евреев. Поставили часовых.

– Дожили.

– Да, брат, подлость...

– Ефим, но немцы говорят, что они вот-вот захватят Москву.

– Ха! Подлая победа всегда оборачивается поражением.

В разговор мужчин вмешалась Степанида, до этого не проронившая ни слова; видно, беседа мужчин задела и ее:

– Я тоже думаю, что немцев прогонят, в конце концов.

***

Весна 1942 года выдалась обычная. С выгонов сошел снег. В половодье ивы и кустарники вдоль Горини оделись серебристыми барашками.

По хутору гулял пахучий апрельский ветерок. Не умолкая, горланили деревенские петухи. В теплых волнах ветра в поднебесье заливались жаворонки.

В такой весенний денек на хутор к Брегничам забрела немолодая еврейка с двумя ребятишками. Красивая седеющая голова, грустные черные глаза, длинные ресницы, но женщина выглядела измученной. Дети тоже еле стояли на ногах. Казалось, еще мгновение, и они все свалятся на землю.

Пришедшие поздоровались с хозяевами хутора, стоявшими у колодца. Увидев их, томящая боль обожгла сердце Степаниды. До глубины души был потрясен и Степан – землисто-желтыми лицами еврейских детишек, испуганными глазами.

Голда (так звали женщину) гладила коротко остриженную головку мальчика, девочка держалась за подол ее платья. Она тихонько всхлипывала, глядя на нее, зарыдала и гостья.

– Пойдемте скорее в дом, – сказал Степан. – Здесь стоять нельзя.

– Пойдемте, пойдемте, – пригласила гостей и хозяйка.

Брегничи хорошо понимали, чем рискуют, приглашая евреев к себе в дом.

Жестокий приказ немецких властей по отношению к тем, кто укрывает евреев, знали уже и жители Хоромска. Приказ гласил: за укрывание евреев – расстрел.

На кухне Степанида в первую очередь помогла умыться Голде и детям, усадила за стол поесть.

– Как зовут тебя, милая? – спросила Степанида у девочки.

– Роза.

– А тебя? – обратилась она к мальчику.

– Мойша, – ответил тот.

– Это мои внуки, – тихо сказала Голда.

– Ешьте, ешьте! – обратился Степан к евреям. – Вы проголодались. Не стесняйтесь.

После еды Голда начала рассказы вать.

– Переселили нас в гетто. Страшно вспоминать об этом. Немцы часто устраивали погромы. Издевались над нами. Пришло время, что не стало у нас продуктов. Дочка с зятем тайно пошли в город. Немцы их поймали, привели в гетто, а потом расстреляли в назидание остальным.

Голда заплакала.

– Не плачь, милая. Не плачь. Успокойся. Слезами горю не поможешь, – сказала Степанида.

Голда продолжала:

– Мне с внуками удалось вырваться из гетто.

– Как, каким образом? – спросил Степан.

– В одном месте гетто охраняли не немцы, а полицейские. Один, молодой, звать Сергеем, сжалился надо мной. Он выпустил меня. Уже зная, что в городе оставаться опасно, я с детьми решила идти в какую-нибудь деревню… И вот мы у вас…

Голда снова заплакала.

– Не плачь. Мы вас в обиду не дадим. Правда, Степа? – обратился Степан к жене.

Степанида с благодарностью посмотрела на мужа и подтвердила:

– Конечно, конечно.

– Будете жить пока у нас. Мы спрячем вас в баньке, в саду. Там безопаснее. Кушать тоже там придется. Мы будем приносить. А там посмотрим…

Так Голда со своими внучатами остались у Брегничей.

Риск был велик. Хотя хутор стоял на отшибе, в любое время к ним могли нагрянуть немцы или полицейские. Да и кто-нибудь из жителей мог обнаружить, что у них прячется еврейская семья. Степан с женой постоянно были осторожны и бдительны. Этому учили и детей.

Так, в постоянных заботах и тревоге за свою судьбу и судьбу еврейской семьи прошло лето и осень. А с наступлением холодов Ефим, связавшись с партизанами, отправил Голду с внуками в отряд.

Потом стало известно, что их доставили в зону партизанского аэродрома под Ленино, а оттуда – самолетом на большую землю, в Москву.

Хутора Брегничей уже нет, как нет в живых и его хозяев. Дети их разъехались по миру, а хутор в хрущевские времена разрушили. Только память людская сохранилась в сердцах сельчан, память о Праведниках Народов Мира.